«Быть «нормальным» – идеал для неудачника, для всех тех, кому еще не удалось подняться до уровня общих требований. Но для тех, чьи способности намного выше среднего, кому нетрудно было достичь успеха, выполнив свою долю мирской работы, – для таких людей рамки нормы означают прокрустово ложе, невыносимую скуку, адскую беспросветность и безысходность. В результате многие становятся невротиками из-за того, что они просто нормальны, в то время как другие страдают неврозами оттого, что не могут стать нормальными.» (Юнг К.Г. Проблемы души нашего времени / К.Г. Юнг. – М. : Академический проект, 2007. – 325 с, стр. 310)

С какой точки отсчета можно вести речь об «индивидуации аналитика»? У каждого будет свой ответ на данный вопрос. Сама идентичность аналитика, по моему мнению, не поддаётся окончательному определению. Однако уж если она существует в нашем воображении, то, мне кажется, аналитик начинается значительно раньше получения сертификата и легитимного социального статуса — быть может, тогда, когда он ничего еще толком не знает о юнгианском анализе, но бессознательный внутренний процесс трансформации уже запущен неизвестными силами.  Внешне этот выбор может казаться обусловленным разными причинами – будем назвать их голосом Самости.

Только оглянувшись назад, ты можешь с удивлением и некоторой долей сомнения выхватить из цепочки событий, снов, совпадений, случайных наитий что-то напоминающее зов, предвещающий это превращение.

Какая-то странная сила или стечение обстоятельств приведут тебя однажды на юнгианскую конференцию. А еще через несколько лет ты запомнишь и принесешь своему аналитику инициальный сон. После прочтения первых работ Юнга тебя будут переполнять фантазии относительно чудес, которые происходят с человеком в процессе анализа. На состоявшихся юнгианцев ты будешь смотреть сквозь идеалистический флёр. Термин «проработанность» будет видеться тебе волшебной смесью просветления и благодати. Быть может, тебе будет казаться, что весь мир до сих пор пребывал в потемках, хотя универсальное спасение так близко – для этого достаточно всех отправить в анализ. Возможно, ты даже проникнешься некоторым высокомерием в адрес других психологических школ и попытаешься присвоить себе чужие заслуги, приняв, как избранность, свою юнгианскую идентичность. Ты заведешь папку, куда будешь записывать свои сновидения, начнешь навязчиво интересоваться сновидениями знакомых и родственников, ловить любые признаки синхронии и видеть все исключительно в символическом свете. Ты вернешься к прочтению хорошо забытых мифов и сказок, удивляясь тому, как можно было не замечать их потаенного смысла. Тебе захочется приложить новое понимание античного фольклора ко всем житейским ситуациям без разбору, не говоря уже о клиентах.

Но пройдет время, и однажды ты очнешься, как ото сна, с ощущением интеллектуального переедания, интоксикации терминами и чувством оскомины от юнгианского языка.

И вдруг – о ужас! – на обыкновенных, нормальных людей, живущих своей обывательской жизнью и говорящих на простом человеческом языке, ты посмотришь с некоторой завистью и ностальгией… Ну нет, вот это уж вряд ли! Назад, к нормальным людям, для настоящего юнгианца, дороги нет. Как было сказано выше, «быть нормальным – идеал для неудачника».

Но в чем же, собственно, заключается отличие юнгианского мифа от условной «нормы» и какая у всего этого предприятия цель? Это узаконенная группой людей мифологизированная профессиональная деформация — или прорыв? А если прорыв, то куда, зачем и насколько далеко?

Можно предположить, что сам выбор профессии является способом компенсации особенностей темперамента. Несомненную роль в этом выборе играют детские травмы, коктейль из каких-то неудовлетворенных потребностей. Не последнюю очередь занимает нарциссическая потребность, желание власти, внимания, безопасности, стремление перепрожить заново и разрешить какую-то болезненную фрустрацию. Вероятно, присутствует и вполне здоровое желание вооружиться более зрелыми защитами, особенно такими, как сублимация, интеллектуализация и рационализация. Наконец, это поиск примиряющей с собственной закомплексованностью жизненной философии. Это выигрышная попытка обретения опоры на признанные научные авторитеты в борьбе за собственный статус — в семье и в обществе. А если мы говорим именно о юнгианстве, то для некоторых из нас это шанс удовлетворения религиозной потребности в недогматической форме – в этом страшном, непредсказуемом, расщепленном и расщепляющем, неизвестно куда и зачем несущемся мире.

Условно нормальный человек склонен бережно отрицать все, что не вписывается в его карту Реальности, в Персону и сопутствующую ей мифологему — во имя внутреннего комфорта и сохранения самооценки. Нормальный человек, не замечая внутренних противоречий, склонен проецировать свою Тень на других, дабы чувствовать себя принадлежащим к добропорядочному большинству. Нормальные люди могут даже энергично сплотиться вокруг идеи порицания спроецированной на кого-то Тени, будь то иное вероисповедание, национальность, представления о здравом смысле, профессиональные или политические взгляды. И тем, кто сплотился, какое-то время будет хорошо и тепло от взаимной поддержки, а тем, против кого сплотились, не поздоровится.

Таков ли миф юнгианца, который по определению должен смело идти куда-то вперед своей дорогой, невзирая на общественную конвенцию, а порой и прямо противостоя мейнстриму? Но в чем и как именно нынешний юнгианец выражает свой нонконформизм, чему противостоит, какую уникальность отстаивает?

По мнению Юнга, утрата смысла, а значит, и личного мифа является основной причиной невроза современных людей. Насколько серьезно мы относимся к этому вызову?  В. Д. Шинкаренко считает, что миф развивается в четыре стадии. (  http://texts.news/uchebnik-kulturologiya/stadii-razvitiya-mifa-39066.html В. Д. Шинкаренко. Смысловая структура социокультурного пространства: Миф и сказка. М.: КомКнига. — 208 с.. 2005)

Если речь идет об эпохе постмодерна, то нас будут интересовать третья и четвертая стадии. На третьей стадии происходит все большая схематизация изображения и поименования. В предметах выделяются общие, все более абстрактные характеристики. Человеческое Я постепенно отделяется от окружающей реальности, все плотнее вписываясь в социо-культурное пространство. За пределами этого пространства продолжают существовать — природа, герои, духи, боги, которых можно объединять по тем или иным общим признакам и абстрагироваться от их конкретных свойств. Происходит развитие процесса символизации, превращение знака в символ. Свастика, мандала, гексаграмма — это абстрактные символы, а не знаки. Миф начинает рассказывать о таких вещах, как победа добра над злом, света над тьмой.

На четвертой стадии происходит разрушение мифа, поскольку устная передача заменяется письменной, не дающей эффекта непосредственного переживания. Текст уже изрядно отстоит от реальности и может толковаться по-разному, подвергаться редактуре, фальсификации, как это, например, происходит с библейскими текстами. Это реальность второго порядка, даже если она все еще несет сакральные признаки.

На какой стадии находится сейчас юнгианский миф, который, быть может, все еще способен объединять нас, а быть может, и нет?

Когда знающие люди говорят, что приближение аналитика к собственному психозу позволяет лучше понять психотического пациента, не имеют ли они в виду приближение к собственному мифу – по крайней мере в некоторых случаях? Сам Юнг усматривал очевидное сходство между сновидениями, образными блоками, составляющими бредовые переживания больных, и архетипическим содержанием архаических культов и религий. Психическое расстройство определяется теми же глубинными матрицами, что и здоровая психика. Отсюда и проистекает идея архетипов.

Бред, как и миф, тоже имеет четыре стадии формирования. В период стадии инкубации, или вынашивания бредовой идеи, человек дезориентирован, он испытывает тревогу, мучительную тоску неопределенности, его посещают смутные догадки и подозрения. Он еще готов поставить под сомнение свои умозрительные выводы, сохраняя частичную критику. Он еще достаточно тесно связан с конвенциональной реальностью так называемых здоровых людей. Однако все окружающее как будто уже подсвечивается каким-то особым смыслом. Оно полно предзнаменований, неслучайных совпадений, скрытых значений и символических намеков. Собственно, вхождение в юнгианство в чем-то схоже с этой стадией.

На втором этапе, кристаллизации бреда, напоминающем внезапное, приносящее облегчение озарение, первоначальная неясность исчезает. Все разрозненные факты жизненной истории собираются в одно целое и выводы становятся непреложной истиной. В бредовую систему начинают втягиваться самые разные обстоятельства прошлого и настоящего. Все озарения выстраиваются в своеобразный нарратив, подчиненный основной концепции. Это напоминает финалистский, или телеологический подход в аналитической психологии. У нас появляется цель – это индивидуация, упорно удаляющаяся от завершенности, подобно линии горизонта. Так называемая Самость является носителем знания о загадочном и неудержимо влекущем финале, и этим отличается от недостаточно осведомленного Эго. А Эго, подобно герою рассказа, существует в центре событий, но понятия не имеет, чем кончится дело. Цель бреда и его фабула могут сильно повлиять на поведение больного, подчиняя себе все его выборы и решения. Я усматриваю в этом сходство с этапами дидактического анализа, когда будущий аналитик глубоко пропитывается и овладевает языком юнгианских понятий, перестраивает в соответствии с юнгианской концепцией всю свою жизнь. Чаще всего адепт юнгианства меняет работу, разводится, переезжает в другой город или уж хотя бы замахивается на подобные вещи – поскольку что-то из поименованных обстоятельств противоречит идее его индивидуации. Какое-то время он действительно испытывает облегчение от того, что встроился в новую систему и получает поддержку со стороны юнгианцев-единомышленников, особенно со стороны своего аналитика. А вот нормальные близкие зачастую перестают понимать его специфический язык.

На третьем этапе развития – на этапе стереотипизации — содержание бреда как бы отливается в законченную форму и перестает существенно видоизменяться. У больных, особенно получающих поддерживающее лечение нейролептиками, значительно ослабевает эмоциональная насыщенность бреда, и в случае отсутствия дефицитарной симптоматики они могут возвращать свою утраченную было трудоспособность. Если проводить аналогию, то на этом этапе формирующийся юнгианец обычно приобретает статус действительного члена сообщества. Он создает вполне легитимную Персону и начинает отстаивать и распространять юнгианское учение. Юнгианец уже может проводить дидактический анализ, дает супервизии и семинары. Для юнгианца это самое подходящее время приступить к организационной и преподавательской работе. Эмоционально он более или менее успокаивается и готов принимать альтернативные точки зрения на реальность и на человеческую психику – но достаточно упорно придерживается собственной. Тут он может даже оставить в покое своих домашних и дать им возможность жить рядом с ним своей нормальной, неюнгианской жизнью.

Спустя многие годы обычно наступает четвертый, терминальный период развития бреда, когда постепенно его фабула начинает распадаться, фрагментироваться, но полного ее исчезновения не происходит.

Некоторые наши западные коллеги постъюнгианцы, на мой взгляд, как раз переживают сейчас именно эту, четвертую стадию. Общеюнгианский миф распадается, трансформируясь в различно толкуемые тексты. Он теряет свою автономность, смешиваясь с фрейдистстким, лакановским и другими мифами.

Мы в России, быть может, еще не продвинулись дальше третьей стадии, поэтому наша концептуализация пока не представляет большого интереса. Не исключено, что более продвинутые оппоненты Юнга движутся куда-то согласно законам диалектики, то есть путем отрицания отрицания и отвечают антитезисом на всякий юнговский тезис. Либо руководствуются нарциссической завистью и ревностью к отцу основателю. Либо отыгрывают классический фрейдистский сюжет ритуального убийства отца. А поскольку отец пока до конца не убит, то время для покаяния еще не настало. Впрочем, в каждом конкретном случае рука об руку может действовать целая совокупность причин.

По Юнгу, целью юнгианства могло бы быть создание лет эдак через 500-600 новой светской религии. Но каким образом личный миф каждого современного юнгианца работает на эту внешне утопическую идею отца основателя?

Акцент на духовной, религиозной цели юнгианства далеко не случаен. Во-первых, это явление находится строго в рамках юнгианского нарратива. Не стоит забывать, что некоторые родственники Юнга были священниками и спиритами. Юнг с юности не только прислушивался к разговорам на религиозные темы, но и занимался спиритизмом. Под непосредственным влиянием своего окружения им были написаны «Семь наставлений мертвым». Во-вторых, возникает закономерный вопрос: Стоит ли так носиться с собой ради некоей бесконечно отступающей за линию горизонта индивидуации, если после физической смерти у нашей личной истории нет никакого продолжения, если всех ожидают несколько квадратных метров сырой кладбищенской земли или ниша в колумбарии? Некоторые могут успеть при этом напрячь близких инсультами, сосудистой деменцией, болезнью Альцгеймера, начисто перечеркивающими все интеллектуальные и душевные усилия по самоусовершенствованию.

Еще в XIX и XX веке человек мог ощущать свою причастность чему-то большему, принадлежность к какому-то великому, устремленному в светлое будущее универсальному проекту. Еще функционировала вертикаль, соединяющая средний мир людей с миром высших и низших богов. А наш современник оказался жителем изменившейся плоской вселенной – то есть там, где, по словам Юнга, «в холодном свете сознания пустое убожество мира достигает самих звезд». После смерти недавние наши предки оказывались либо в раю, либо в аду, либо в лесах счастливой охоты. Мы же окажемся в лучшем случае оцифрованными и сохранными какой-то частью на электронных носителях. В прежние времена принадлежность к какому-либо мифу, может быть, не подчеркивала индивидуальность человека, но и не оставляла его в экзистенциальном одиночестве и неопределенности относительно смысла жизни и смерти. Похоже, сейчас никакого смысла и продолжения за пределами земной оболочки наши активные, успешные и хорошо осведомленные современники уже не видят.

И все же я задаюсь вопросом о том, какие архетипические сюжеты должны сопутствовать индивидуации современного аналитика?  Возьмем для примера агиографию, или жития святых. Там наличие общей вдохновляющей модели, или матрицы мифа очевидно для всех.

В качестве универсального прообраза служит личность Христа. Путь Христа содержит в себе обязательный элемент радикального преображения, нестяжательства, непривязанности ко всему земному и преходящему, фабулу смирения, страдания, унижения, предательства, эталон высокой жертвенности во имя людей и веры, а так же финал в виде мученической смерти и последующего воскрешения.

Существуют ли реальные исторические персонажи, олицетворяющие своей жизнью этот путь, особенно в постъюнгианстве? Насколько житие и личный миф досточтимого Карла Густава Юнга отвечает этим критериям? Возможно, аналитическая индивидуация сейчас вообще не предполагает никакой ориентации ни на какую унифицированную модель, и каждый может преследовать свои цели и ориентироваться на свои ценности, быть может, даже противоположные тем, которые олицетворяет Иисус Христос или карл Густа Юнг? Тогда что вообще может объединять различных людей под знаменем юнгианства, кроме корпоративной солидарности, хорошо откалиброванной аналитической Персоны и рентабельной схемы маркетинга?

Есть один очень деликатный момент, сильно затрудняющий дело. Это правило абстиненции, запрет на самораскрытие, на личную представленность аналитика для широкой публики и клиентов. Юнг грубо нарушил его, да и не только его. Он был бы со стопроцентной вероятностью исключен из сообщества его же имени Этическим комитетом IAAP. Представим себе, что Юнг не надиктовал, не написал бы «Семь наставлений мертвым», «Красную книгу» из соображений аналитической нейтральности? Что бы мы в таком случае потеряли? Насколько его откровения нам необходимы вообще? Если мы пойдем за Юнгом и открыто поделимся своим непосредственным живым опытом, мы нарушим одно из важнейших аналитических правил. К тому же нам придется, хочешь – не хочешь, сравнить себя и его, с вполне предсказуемым результатом. Придется признать, что мы выгодно эксплуатируем его рискованный эксперимент над самим собой, ничем фактически не рискуя. Мало того, мы прячемся за его авторитетом, да еще и выхолащиваем, порицаем отца-основателя за нарушение аналитической этики.  Если же мы не пойдем за Юнгом, то насколько нам всем можно доверять как людям, идущим по пути индивидуации, а не жонглирующим терминами и прикрывающимися своей аналитической нейтральностью? Когда мы помалкиваем, мы действительно заботимся о клиенте или мы боимся и не знаем самих себя, своего собственного разочарования? Быть может, нам просто нечего сказать?

С одной стороны, прельстительно быть объектом для идеализированных проекций и поддерживать в анализанте иллюзию собственно безупречности и сверхкомпетентности. С другой стороны, если вернуться к примеру Юнга, а тем более Христа, то будь Христос исключительно Богом, а не человеком, все его так называемые «муки» в действительности были бы мнимыми. Он не мог бы служить образцом для верующих, для каждого, кто раздавлен своим несовершенством, страхом и слабостью. Настоящий Бог не страдает от того, что его унижают, высмеивают, предают, бьют плетьми, приколачивают к кресту – он только играет с экстравагантным сюжетом. Когда я слышу из доклада в доклад, как аналитики с восторгом рассказывают о примерах успешной терапии и индивидуации своих клиентов и молчат о себе, когда они приводят абстрактные, оторванные от современной реальности мифологические примеры, у меня поневоле появляются сомнения – не играют ли они в миф об индивидуации, подменяя им собственный опыт?

Юнг писал, что «чем больше жизнь человека ограничивается социальными нормами, тем больше он становится индивидуально безнравственным», ибо «коллективность это худший яд». Не входит ли это порой в противоречие с тем корпоративным духом нашего сетевого маркетинга и предписаниями всяческих кодексов и обязательств, которые являются непременным условием для членства в профессиональном сообществе? Собственно, кто из нас шел на жертвы, испытания и какой именно вызов бросал комфорту, коллективным ценностям, да даже нашему общему юнгианскому мифу, чтобы не отравиться ядом коллективности?

Юнг рассматривал индивидуацию как процесс, противный природе, то есть OPUS CONТRA NATURAM. И это, на мой взгляд, противоречит идее о том, будто бы целью жизни является сама жизнь, то есть простая, нерефлексивная включенность в заземленное существование. Я уверен в том, что отсутствие рефлексии на тему смысла жизни и собственного мифа говорит об отсутствии аналитического подхода, понимания собственной уникальности, несхожести с другими.  Включенность в существование присуща всем живым существам, но только человеку свойственно ощущение своей выделенности, переходящей в одиночество и поиск собственного смысла и мифа. Если прислушаться к собственным чувствам и ощущениям, не поддаваться гипнозу слов, то некоторые из нас подтвердят, что сталкивались — и не единожды! — с переживанием совпадения себя самого с чем-то большим, с потоком, с Дао, с неким трансцендентным смыслом. В таких случая речь могла идти о довольно серьезных вопросах веры, жизненной философии, системы ценностей, о выборе карты Реальности. Вспомним конфликт Фрейда и Юнга вокруг феномена оккультизма и понимания либидо. Для обоих эта тема приобрела глубоко личное, принципиальное значение, безусловно касаясь и личного смысла, и личного мифа. И она отразилась в обоих телесно! Актуальным этот конфликт остается и поныне, даже если мы стараемся его не замечать из дипломатических соображений.

Я не случайно привлекаю в качестве аргументов именно телесные сигналы. Мышление, игры в слова, в концептуализацию могут легко обманывать нас, эксплуатируя такие защиты, как рационализация и интеллектуализация. И только тело не способно врать. Иногда получается так, что тело запутывается в мыслительных конструкциях, отделяясь словесными спекуляциями от самого себя, от собственных ощущений.

Возможно, у нас на глазах трансформируются смыслы и нормы человеческого бытия, само понятие человеческой личности и Самости. Сейчас разрушается не только литературная, поэтическая мифология, предполагавшая наличие иерархии, существование задаваемых авторитетными мэтрами критериев качества, высокого и низкого, сакрального и профанного. Возможно, как в дни Вавилонского столпотворения, разрушается некий единый человеческий язык, смысловая архетипическая матрица, позволявшая людям договариваться и понимать друг друга. Сегодня мы как будто бы предпринимаем очередную попытку непослушания Богу. Были Адам и Ева, были Содом и Гоморра, Всемирный потоп и был проект Вавилонской башни. Нынешнюю попытку можно увидеть, как намерение современного человека вообще упразднить Бога, поставив себя на Его место себя, свой бесстрашный разум, свою гордыню, прагматизм и хитрость, свое так называемое рациональное, научное мышление, собственную этику. Возможно, те, кто спланировали и осуществили 11 сентября 2001 дорогостоящую и высокотехнологичную акцию по сносу башен-близнецов, сами не подозревали о том, каким символическим смыслом её может наделить наше воображение. Ответственность за этот теракт приписывается исламским фундаменталистам, хотя результаты направленных взрывов намного превышают возможности атаки самолетами. Но именно эти люди, обвиненные властями Америки люди, спустя несколько лет хлынут в качестве беженцев в Европу, неся с собой иное мышление и ценности. Фактически сейчас разрушается не только сакральная вертикаль, но и горизонтальные границы между государствами – и это происходит несмотря на движение антиглобалистов и попытки некоторых народов сохранить свою независимость и самобытность.

Интерпретации происшедших событий множатся и отрицают друг друга с калейдоскопической быстротой. Боинги с пассажирами не только падают, но безвозвратно пропадают, словно в черной дыре, и каждая из сторон, так или иначе причастных или заинтересованных в инциденте, обвиняет другую, приводя «неопровержимые доказательства».

Когда вавилонский проект рухнул, люди разбрелись по земле, чтобы образовать многообразие культур, языков и наречий. Им было где спрятаться друг от друга, обозначить дистанцию, провести границы. В современном мире спрятаться друг от друга уже невозможно. В какой-то момент Древо Мира, связывавшее Небо и Землю, исчезло, и теперь в образовавшейся пустоте без верха и низа хаотично кружатся, меняя направления, пестрые, не находящие себе места листья.

Только смертное, уязвимое и полное непредсказуемых неожиданностей тело по-прежнему, быть может, связывает нас с богами. Мышление уже давно не ищет универсальную, трансцендентную истину, а произвольно жонглирует логическими конструктами. На уровне популярных концепций счастье рассматривается как право каждого жить абсолютно свободно, по-своему, в соответствии со своими желаниями и представлениями. И лишь тело по-прежнему упорно противится культу вечной молодости и отрицанию границ жизни и человеческих возможностей. Природа в масштабах планеты сама превратилась из Великой Матери в беззащитную жертву. И только в нашем теле она остается все еще полновластной хозяйкой жизни и смерти, несмотря на все достижения науки.

Однако чаще всего мы уже не понимаем телесных посланий богов, а только досадуем на их вмешательство и стремимся устранить его. Психиатров не интересует содержание бреда, важен только регистр нарушения – и если он психотический, тогда назначаются нейролептики. Доказательная и страховая медицина не верят человеческой субъективности, рассматривая человека, скорее, как сломанную белковую вычислительную машину, функционирование которой необходимо восстановить в кратчайшие сроки, дешево и по четким стандартам. Похоже, что современная жизнь приобретает все более знаковый, а не символический характер. Если судить по многим ритуалам, вызывавшим у наших предков сильное волнение, то теперь эти ритуалы все чаще совершаются как будто бы по привычке или из суеверия. А некоторые ритуалы, такие, как похоронные, и вовсе исчезают из жизненного уклада. Как будто публичные похороны не символизируют важность перехода из мира живых в мир мертвых, а означают большую неудачу, нечто стыдное, что не стоит выставлять напоказ. Человек, уходя отсюда, уходит в никуда и навсегда. Он безвозвратно обнуляется, сбрасывается, как несохраненный текст.

Предположим, нынешнее положение дел — это коллективный невроз. И тогда его излечение, по Юнгу, заключалось бы в развороте внимания к бессознательному, к интуитивной и сенсорной функции, к иррациональному, нарушающему логические схемы, выстраиваемые инфлированным Эго. Когда сознательная установка страдает однобокостью, то Самость включает компенсаторные механизмы. Удивительно, что, меняя одну установку, одно ощущение идентичности на другое, мы сегодня как будто бы даже не проживаем коллективной утраты. Скорее, мы используем гипоманиакальные защиты по типу отрицания. Религиозность становится примером ортодоксии, нездорового консерватизма, отсталости, тенью для современного просвещенного общества.

Возможно, ницшеанский сверхчеловек это — киборг, трансгенный человек, вообще снимающий проблему войн, расовой дискриминации, гендерного неравенства, перенаселенности, исчерпания планетарных ресурсов, полового размножения да и существования бессознательного вместе с архетипами. Возможно, трансгуманизм, преследующий целью изменение человеческой природы через использование достижений науки и технологии для улучшения умственных и физических возможностей, и есть наше будущее? Трансгуманисты считают нежелательными такие проявления человеческого бытия, как страдания, болезни, старение и смерть. Насколько корректно сейчас использовать термин индивидуация применительно к представителям вида, находящегося на пороге качественного скачка? Что может стать целью существования сверхчеловека будущего? Чувствуем ли мы его приближение как представители уходящего в прошлое вида? А если мы этого не чувствуем, то потому что не хотим или потому что у нас имеются серьезные аргументы против такого сценария событий? Или этого не может быть, потому что не может быть никогда?

Как я говорил выше, именно непредсказуемое, уязвимое, смертное, не способное лгать тело и иррациональная интуиция, возможно, продолжают нас все еще связывать с богами. Но у киборга нет смертного тела, как нет и интуиции. У него, вероятно, нет ни детства, ни юности, ни любви, ни родовых мук, ни привязанностей, ни иллюзий, он сразу появляется на свет взрослым. Ему незачем спать и видеть сны. Мне трудно представить смысл и цель жизни такого нестареющего, не страдающего, экологично вписанного в окружающую среду существа.

Но я перехожу к самому неожиданному предположению, которое, однако, появилось у меня на основании моей аналитической практики, когда айфон одной анализантки, в режиме диалога, начал набирать вполне осмысленный текст на сенсорном экране сам по себе. Это предположение возвращает нас к юнговским спиритическим экспериментам и выглядит на первый взгляд (и даже на второй) достаточно шокирующе. Однако, при всей его эксцентричности, я бы не стал сбрасывать его со счетов.

Как только сверхчеловек приблизится к физическому бессмертию, так его психика, или то, что будет похоже на нее, окажется захваченной, заселенной теми самыми силами, которые явились Юнгу в период написания «Семи наставлений мертвым». И тогда «мертвые» (может быть, ими окажутся и некоторые из присутствующих) возвратятся из Иерусалима и наконец найдут то, что искали. Творение лишится всех тех изъянов, по поводу которых так сокрушались когда-то гностики. Материальное станет равно духовному. И Демиург потерпит поражение от сверхчеловека, поскольку последний будет полностью свободен от животных слабостей и инстинктов. И тогда, быть может, в задачу нашей аналитической индивидуации входит не только профессиональный рост и обреченное смирение в связи с необходимостью освободить места для будущего сверхчеловека, но осознанное преодоление барьера смерти и подготовка к возвращению на Землю — в тела киборгов. А это, быть может, и есть рождение нового мифа в процессе циркумамбуляции!

25.01.17

Трофимов Валерий Николаевич